rachkova_ev

Был такой период, когда я постоянно читала лекции по консультированию и терапии. И добираясь до нежно любимых мной экзистенциалистов сталкивалась с одной и той же проблемой - аудитория с жутким сопротивлением реагировала на обсуждение четырех базовых экзистенциальных проблем (одинчества, свободы, бессмысленности и смерти). Особенное негодование вызывал последний пункт - смерть. Вроде понятно, почему, но удивляло, что никто не соглашался видеть в ней продуктивный момент. Голое отрицание. И все мои попытки заканчивались неудачей. Лекции ушли в небытие, а напряжение осталось - почему так трудно объяснить интуитивно понимаемую необходимость смерти?

Ключ нашелся, благодаря двум книгам, которые я сейчас читаю (обе - впервые, обе - с огромным удовольствием). Это "Поэтика ранневизантийской литературы" С.С.Аверинцева и "Бегущая с волками" Клариссы Пинколы Эстес (юнгианское толкование женского архетипа).


Сначала внимание зацепили две реплики Аверинцева: первая о том, что понятия эстетики для античности и раннего средневековья не существовало (термин возник только в 18 веке), а вторая - о том, что как только некий элемент называется и выделяется в отдельное направление в культуре, он постепенно выхолащивается из "быта" самой культуры, становясь прерогативой соответствующих культурных инстанций (ученых, например), то есть происходит своеобразная специализация.

Потом в сознание упало замечание Эстес о том, что женщина, окидывая взглядом свой внутренний мир, должна научиться различать, чему в себе нужно позволить умереть, а что может обновляться и жить. В этот момент в моей голове что-то сложилось. Попробую это изложить.

* * *

Языческие культуры были пропитаны идеей естественных циклов (рождения - жизни - умирания, восхода - свечения - захода). Они сопровождали все, создавали ощущение преемственности, "законности" происходящего. Смерть была частью жизни и наоборот. В современной нам культуре большинство циклов разорваны - случилась та самая "специализация", о которой упоминал Аверинцев. Образно выражаясь "мы не хороним своих мертвецов", за нас это делают другие.


Мне можно возразить, что вся наша культура просто пропитана смертью - локальные войны, теракты, преступность. Да, это так, но тут нельзя забывать о двух моментах:

1) представления о насилии постепенно смешались с понятием смерти (как следствием насилия), и сплелись так плотно, что везде и повсюду кричат о насильственной смерти, вызывающей сильные негативные эмоции. И этот эмоциональный заряд переносится и на смерть естественную (мне иногда кажется, что это понятие вообще вымывается из культуры).
2) "эстетизация" нашего общества приводит к тому, что мы не констатируем наличие чего-то как части мирового порядка (как например, в античности почитали совершенную форму тела, его эйдос), а оцениваем (например, говорим, что фигура красива). И то, что раньше было сущностью (внутренне присущим), становится внешностью (оценка всегда приходит извне, относительно озвученной культурной нормы).

И что из этого следует? А то, что в культуре в ответ на осознание масштабов насильственной смерти возникают два процесса: 1) общая стерилизация "нормальной" культуры от смерти и как следствие - стимулируется развитие общества потребления (о нем замечательно рассказал Фромм в "Иметь или быть?") и 2) возникновение эстетики смерти. Немного разверну эту мысль.

По первому пункту замечу, что я говорю о культуре в восприятии обыденного сознания. Я понимаю, что поэта нельзя стерилизовать, чтобы диалектика процессов жизни и смерти не пульсировала в его стихах - иначе он уже не поэт. Я говорю о норме, о той системе правил в которой мы живем и которой сознательно (или не совсем сознательно) пытаемся следовать.

Идея общества потребления выражается простым словом: "накопление" - а значит, конечной ценностью является величина, объем накопленного, и именно им измеряется уровень комфорта и счастья. Больше еды, больше денег, больше домов, машин, жен-мужей, любовников-любовниц, имущества и т.п. Конечно, с повышением уровня жизни растет и качество, но качество материальное (ем вкуснее, сплю на шелковых простынях, езжу только на Бентли). Для общества потребления слово "отдать" звучит странно. Оно не принимает вопроса: "А чего ты хочешь на самом деле?". Там другие цели и задачи. И в нем понятие естественной смерти не уживается - смерть равна потере и только потере, а это всегда ослабление. Поэтому весь жизненный хлам (и в материальном, и в духовном смысле) тащится за собой, как ценность. И совершенно отсутствует представление о том, что (по Эстес) "нужно позволить умереть" какой-то части себя, чтобы продолжать жить и развиваться.

Второй момент, связанный с эстетикой смерти, и был тем камнем преткновения, о который я раз за разом спотыкалась во время лекций. Любая апологетика смерти вызывала обвинения в эстетизации смерти. И лишь изредка - восторженную реакцию студента, видимо, "гота" в душе.

Откройте альбомы фотографий, включите телевизор, посмотрите кадры из дефиле ведущих домов моды (особенно последние показы Вивьен Вествуд) или - к чему далеко ходить за примерами - фильм "Парфюмер" (я правда, не смотрела, но трейлеров оказалось более чем достаточно). Смерть либо становится частью эстетического восприятия (Парфюмер снят красиво, до безобразия красиво, даже там, где должен вызывать отвращение, он вызывает восхищение красотой кадра), либо частично входит в сам канон красоты. Это особенно видно в фотографиях - болезненный надлом ветвей; сомкнутые у колен и слегка расставленные на уровне ступней ноги фотомодели и отбеленное лицо с отсутствующим выражением глаз; фотография ободранной стены с размывами разных цветов (сама сделала кучу таких фотографий в Питере!).

Если смотреть на эти изображения прагматично, то мы скажем - они болезненны. Но эстетическое восприятие шепчет - посмотри какая линия, какая композиция, как падает тень - это прекрасно! Обратите внимание на фильмы - люди с искалеченной, больной психикой стали излюбленной темой режиссеров, а мы восхищаемся - какой тонкий сценарий, как блестяще переданы деформации человеческой психики. Не ходите в кино? Обернитесь к книжной полке. Книги Чака Паланика, некоторые рассказы Т.Толстой, "Казус Кукоцкого" Улицкой - примеров масса, и во всех показана смерть духа, разложение души. Причем показана натурально, ощутимо, "со вкусом и смаком". Прошу понять меня правильно - я не призываю сжечь книги, уничтожить соответствующие фильмы и фотоработы. Но обращать внимание на это как на своеобразный симптом я не могу, и я пытаюсь понять, как к этому отношусь я сама.

В культуре смерть как часть естественного цикла выхолостилась не только на уровне разума, но и на уровне тела. Большинство из нас - дети городов, мы редко возимся в земле, немногие взаимодействуют с животными (хотя бы домашними). В нашей жизни отсутствуют те ситуации, которые хотя бы на уровне тела могли бы передать мудрость "циклической" идеи, мудрость принятия. И именно поэтому идея поворота к смерти воспринимается как призыв к "не-жизни", хотя речь идет об обратном - о предоставлении возможности развития. Об очищении и перерождении - телесном и духовном. И никакой (!!!) эстетики смерти тут нет - ею не восхищаются, ее не призывают, смерть необратима и страшна, ничего красивого в ней нет. Но она - часть нашего существования. И отрицать ее - значит обрубать половину себя, закрывая пути к развитию, к жизни.

* * *
Возникает вопрос: что делать? "Вернуться в пещеры" и возобновить языческие ритуалы? Или что?
В литературе и поэзии описаны разные пути развития духа, зачастую, полностью противоположные друг другу. Чему следовать? Что должно стать "путем сердца"? Вот, например, во мне все отзывается на текст Эстес - я вообще неравнодушна к юнгианцам. Но он полностью противоречит тому, что описано у Бердяева (хотя именно через Бердяева я поняла Юнга!). А ведь Бердяев тоже вызвал бурю. Тоже ответил на нечто важное.
Как преодолеть разрыв? Возможно ли это или это действительно, два совершенно разных пути? Пока не знаю.

* * *
P.S. Любимым определением смерти, найденным лет в 12 в книге Урсулы ле Гуин "Волшебник Земноморья" была фраза мага Огиона (для тех, кто не читал, в основе книги идея о том, что все имеет свое истинное имя, являющееся сущностью любого объекта и существа). Гед, ученик, как-то спросил его, зачем нужна смерть? И Огион ответил: "Чтобы слово прозвучало, до и после него должна быть тишина". Кстати, лишь много позже я узнала, что Ле Гуин была большой поклонницей Юнга и писала свою трилогию как осмысление юнгианских идей о структуре человеческой личности.

Евгений Евгеньевич, когда делал одно из своих феерических сообщений, сказал: "мне для проведения исследования или собственного развития студенты не нужны". "Звучит грубовато, но в целом правда", - подумала я. И только через некоторое время призналась себе, что мне-то как раз нужны. То есть я и сама с собой могу интересно общаться, и дискуссии с нашей "идейной группой" меня будоражат, заставляют поломать голову, но это ни в какое сравнение не идет с состоянием после лекции или семинара.

Когда на научном семинаре выступает кто-то из коллег, сообщение звучит целостно, продуманно, проблемно, но даже проблемность эта - продуманная. В ней уже есть структура, она была помыслена и предъявлена как проблемность, причем проблемность не мной обнаруженная, другим выстроенная. И оказывается, что на такое целостное высказывание трудно ответить так же целостно (из последних примеров - замечательный доклад Ольги Александровны про гештальтпсихологию). Пообсуждать детали, не согласиться с формулировкой - это да. А вот отозваться таким же высказыванием - не получается, особенно если я не размышляла над этой темой последние пару месяцев (или хотя бы недель).

Во время лекции ситуация обратная. Я сама предъявляю другим текст и некоторую структуру, она мной обдумана, "обтесана", логично выстроена... И в процессе чтения лекции выясняется, что ее... нужно разрушать.

Во-первых, зачастую оказывается, что ценностный и смысловой (для меня) текст для других оказывается плоским и формальным (за исключением общего ощущения, что преподаватель говорит с пылом и вроде как это для него что-то значит).

Во-вторых, даже если удается передать в аудиторию некоторый заряд, выясняется, что средство действия (реального или мыслительного) не было передано. И как только эмоциональное впечатление от занятия спадает под влиянием других дел и других лекций, остаточная структура, которой пользуется студент, оказывается всего лишь формальной схемой.

В-третьих, иногда раздается вопрос - наивный и неверно сформулированный, но сильно напоминающий "гениальные" детские вопросы, когда наугад соединяются неожиданные элементы и взрослый (не ребенок!) вдруг осознает нечто новое. Обычно ни вопрошатель, ни аудитория не подозревают, какой переворот в данный момент происходит в сознании преподавателя =)))). Но случается, что самый настоящий прорыв.

Поэтому каждый выход в аудиторию превращается в переструктурирование собственного содержания, в постоянный вызов, в несовпадение задачи и результата, вопроса и ответа, завершенной и красивой структуры и нулевого результата, который она дает.

Не знаю, что это дает для общего содержания, но знаю, что если при обсуждениях в нашей группе я или восхищаюсь красотой построений, или не соглашаюсь, но тем не менее ощущаю некую общность и единомыслие (в глобальном смысле), то во время лекций - всегда существую в режиме несовпадения, противоречия, от которого не удается уйти, которое вынуждает его преодолевать. И в этом смысле общение со студентами оказывается моим пространством развития - по крайней мере, одним из возможных.

Обидно другое - все, что происходит во мне после окончания лекции или семинара (те новые идеи и формы, которые выстраиваются в сознании), не выдаются в качестве обратной связи аудитории. Тема пройдена, времени мало, задаются другие вопросы - и в лучшем случае, я применяю отдельные элементы год спустя, когда приходит следующий курс.

Сомневаюсь, чтобы студенты испытывали потребность в этой обратной связи - для них весь процесс оказывается скрытым, они даже не подозревают, что она существует. Но меня-то распирает, хочется свои озарения "довести до ума" =). Наверное, неслучайно сама идея преподавательских дневников пришла мне весной, когда я вовсю сражалась сама с собой, читая лекции трем курсам, и очень хотелось найти пространство, где можно выговорить и не потерять все то, что обычно не выговаривается и теряется.

Вопрос остался: как превратить эту ситуацию во взаимно-продуктивное действие? Как дать возможность студентам не реагировать на мой текст (испытывая те же трудности, что и я, при столкновении с чужим, завершенным в себе высказыванием), что в принципе непродуктивно, а попасть в такую же внутренне противоречивую ситуацию, которая вынудит думать и понимать?

Ответ пока не найден. Задачка, однако =)

Очень многие мысли и задумки пропадают - не помогают ни блокнотики, ни файлы, ни бумажки... Ничего не помогает =)
Выплывают только те, которые были выговорены, зацепились за кого-то, и эта связка удержала их от "небытия бессознательного". Поэтому захотелось найти такую пограничную форму - мою, личную, и в то же время общедоступную, мной создаваемую, но полагаемую вовне, в "не-мое" пространство. Так придумался дневник (хотя скорее, как у Платона - "вспомнился") =)

* * *
Последнее время мучаюсь отсутствием глубины и целостности - в том, чем я занимаюсь, о чем говорю со студентами, и что слышу в ответ. О.А. точно заметила, что когда Фрейд или Уотсон создавали свои теории, они не думали, что занимаются каким-то маленьким кусочком психологии. Они писали психологию. А мы разговариваем на занятиях о деталях, о мелочах (важных и нужных!), но не остается за ними ощущения целостности. За психическими процессами не вырисовывается человек. За терапией и консультированием видится (ни больше, ни меньше) лишь клиент как объект манипуляций. Достаточно посмотреть на то, что во что выливаются тренинги - бихевиоризм чистейшей воды, самого старого образца.

И я-то понимаю, что поскольку я над лекциями своими думала и владею темой чуть больше, чем студенты, у меня некоторая общая и методологическая "подкладка" по умолчанию присутствует, и именно из этих принципов, из их глубины рождается конкретное действие, понимание, реплика. Но на занятиях я ее не выговариваю, оставляю при себе, и в результате слушатель вылавливает только внешние формы, пустые структуры, которые и превращаются в нечто внечеловеческое, не психологическое (в широком смысле слова). Проще говоря - во что-то неживое.

Как-то так получилось, что на большинстве моих курсов заходит речь о проблеме оценки и оценивания (в самых разных аспектах - но прежде всего как понимания степени собственного продвижения). И естественно, студенты обращаются к больной для них теме - оцениванию в вузе и школе. Знаете, к чему приходит 95% из них? К тому, что либо преподавателя надо заменить машиной (чтобы она давала объективную оценку), либо нужно ввести очень жесткие правила оценивания, которым должен следовать преподаватель, и за несоблюдение которых к нему могли бы применяться санкции (то есть по сути создать жесткую шкалированную систему оценки знаний).

Основной протест вызывает то, что преподаватель - человек, и от субъективизма ему никуда не деться. А теперь давайте логически продлим эту мысль. Получается, что носителем объективного знания может быть только не-субъект. И в конечном итоге (эта мысль завуалированно звучит во всех высказываниях студентов, но похоже, не осознается) мерилом истины может быть только "объект", механизм, в силу своей "объективности" (смешение понятий в данном случае тоже не рефлексируется говорящими).

Это что же получается? Что люди утверждают (не осознавая своего утверждения), будто мир тогда правилен, когда в нем нет человека. Что познание не может быть объективным, оно не позволяет приблизиться к истине. Что мерилом человека становится число и механизм, а не качество.

Я ведь не софистикой сейчас занимаюсь. Такие "фокусы" наблюдаются сплошь и рядом, когда некто сам - человек, и изучает науку о человеке, а в результате получает расчлененный труп - ни больше, ни меньше. Такого "человека", образ которого возникает во время лекций и семинаров, не оживить - он весь распадается на составляющие (отдельные психические процессы, стадии, формы). Также распадается и наука (на теории и практики).

И я не могу найти другого пути к целостности понимания кроме философии - как попытки подняться (опуститься?) к основам, к истокам, проговорить про себя следствия того или иного умозаключения на уровне принципа. По крайней мере, предположить, какими они могут быть. И тогда не возникнет удивленного вопроса, почему нельзя смешивать в одном тренинге психоаналитические методики и роджерианские техники. Потому что там разное сообщение в основе. Разная картина мира, которая передается человеку. А увидеть ее без понимания того факта, что должна быть глубина, что за техникой стоит теория, а за ней философия науки, как осмысление целостности - нельзя...

Вот и выходит, что одни из самых нелюбимых студентами предметов (философия, история психологии, методология науки) - как раз составляют ту основу, без которой говорить о психологии сложно, понимать ее - практически невозможно, а стать профессионалом - вообще нельзя.